Юрий Устюжанин

Десантник Юрий Устюжанин два года отвоевал в Афгане, прибыв туда одним из первых советских солдат.
Автор: Олег Быков. Фото из личного архива Ю. Устюжанина

Советский десантник

В этот день мужчины в голубых беретах и тельняшкам повсюду. Купаются в фонтанах и на пляже, раскалывают арбузы, размахивают флагами. Временами – попадают в аварии или драки…

В этом праздничной разухабистой картине теряются другие десантники. Форма на них та же, но больше серьёзности, уверенности, достоинства в глазах. Это – воевавшие мужчины, которым не обязательно подкреплять своё достоинство шумной бравадой. Они всё давно доказали и друзьям, и врагам. Среди таких «голубых беретов» — и наш герой, 58-летний Юрий Алексеевич УСТЮЖАНИН.

Он стал одним из первых беловчан, вступивших на афганскую землю – в 1979 году, ещё до штурма дворца Амина. Волею судьбы и приказа он поучаствовал в исторических событиях, на его глазах начиналась 10-летняя Афганская война.

О том, как Афган менял людей, превращая кого в героев, а кого и в наркоманов, о том, как найти в себе силы для войны и для мирной жизни, он рассказал «БВ».

20 дней до войны

— Как вы попали в ряды десанта?

— Я родился в Менчерепе в 1961 году. В 1979 год закончил 10 классов школы. Идти ли в армию – вопрос не стоял. Нас у родителей четыре брата. Старший был танкистом в Германии, второй –  военный моряк, третий в авиации. Было бы странно, если бы младший уклонился!

Спортом я не занимался, но постоянно плавал по морю, отлично бегал. Поэтому покупатели и отобрали меня в Кемерове для 345-й гвардейского парашютно-десантного Краснознамённого, ордена Суворова полка имени 70-летия Ленинского комсомола, стоявшего в узбекской Фергане. Ехали интересно: в Ташкенте наш сержант стал вдруг брататься на вокзале с мотострелками. Оказалось, что это были десантники: они отправлялись в Западную группу войск (ГДР), переодевшись в краснопогонную пехоту – чтобы возможные осведомители НАТО не могли узнать о переброске ВДВ в Германию. Такая секретность настраивала на определённый лад. В скором времени мы и сами станем участниками засекреченных событий…

— Долгим было обучение?

— Нас перед Афганом готовили… 20 дней. Я не шучу! Не знаю, чем это было вызвано. Тут нужно кое-что уточнить. Рядовых десантников учили три месяца, сержантов – полгода. Так, например, было в литовском Гаджюнае (сейчас эта учебка находится в Омске, именно в ней обрушилась казарма). Присягу мы приняли неожиданно для самих себя: думали, что ждать ещё пару месяцев, но кто-то на верхах нас торопил.

— Чему же можно успеть научиться за 20 дней?

— Если только выносливости: нас гоняли с рассвета до первых звёзд. А вот с боевой учёбой, как понимаете, было плохо. Мне выдали автомат «АКС-74» калибра 5,45 мм за номером 449528 – достаточно новое оружие. Но перед отправкой в Афган  на стрельбище я был всего два раза, 10 патронов очередью и 3-5 одиночными. Успели мы за эти дни и трижды прыгнуть с парашютом – с обычного «кукурузника». Никакого самбо или каратэ – этим желающие сами потом займутся уже в Баграме, никакой горной подготовки. Такие вот орлы-гвардейцы! По сути, о том, что мы десантники, напоминали только обязательные тельняшки и знаки различия ВДВ. Берет впервые я тоже надену в Афгане – их выдавали на время каких-либо парадных построений на плацу.

— Верно ли я понимаю, что в Афганистан вы попали одним из первых?

— С июля 1979-го в Баграме сидел «ошский» батальон 111-го парашютно-десантного полка (позднее включён в состав нашего полка), охранявший транспортные самолёты. Но мы были первыми в массовой волне переброски войск накануне переворота и убийства Амина.

Помню как сейчас. Через неделю после присяги нас подняли по тревоге. Всё имущество, от снарядов до матрасов, загружалось в грузовики и БМД. Пришлось после ночевать на голых проволочных сетках в форме. В ночь на 14 декабря 1979 года пришёл и наш черёд. Едем на аэродром, каски и автоматы при себе, рожки убраны, грузимся в «АН-12». И уже через два часа сидения в гермокабине мы были в Баграме.

Сбегаем по рампе, ночь, но повсюду огни. Хвост в хвост стоят самолёты, наше имущество быстро оттащили за полосу, куда организованно, один за другим, заходили транспортники. Из них высаживался наш 345-й полк под командованием гвардии подполковника Николая Сердюкова (к «табуреточному» министру обороны отношения не имеет!), потом начала высаживаться 103-я Витебская дивизия ВДВ.

Скоро появилось солнце, осветило капониры, вершины заснеженных гор, повсюду затянули утренний намаз муллы. Пейзаж был похож на среднеазиатский, советский, но это пение в воздухе говорило, что мы больше не на Родине. Так я вступил на афганскую землю, где я проведу два года.

— До вас донесли политическую ситуацию: зачем вы тут, что нужно делать, кто враг?

— Нам не сказали вообще ничего. За день до вылета сообщили: «Летим в Демократическую Республику Афганистан!». Ну, хорошо, летим, по прилёту ждём дальнейших приказов. Врагов не было: считалось, что мы прилетели в дружеское государство, по приглашению правительства (отчасти это правда).

— А родным можно было рассказать, где вы?

— Долго писали, указывая обратным ферганский адрес части. «Всё нормально, учусь, хорошо едим!». Потом приказали писать адрес «Москва-400». Мама ещё обрадовалась и написала в ответ, что рада, что я в столице служу! Только с 9 мая 1980 года, когда мы отметили годовщину Победы, разрешили писать, что мы в Афгане, полевая почта 53701. Особых запретов в корреспонденции не было, просили только жути на родных не нагонять.

Афганский переворот в советском стиле

— 345-й полк принял участие в свержении Хафизуллы Амина. Расскажите об этом.

— В Баграмском аэропорте, в палатках мы прожили 10 дней: расписание, режим, слаживание. И вот поставлена боевая задача: овладеть КПП на выезде в город. Пояснений, зачем это всё нужно, не было, просто выполнять приказ!

Подъезжаем на «ГАЗ-66» с прицепленной зениткой. Афганец у шлагбаума отказывается пропускать, наш офицер выхватывает у него винтовку из рук, но тот кричит, из караулки выскакивают афганские солдаты. Крик «К бою!», кто-то из нас успел выстрелить (хорошо, что вверх!), афганцы тут же складывают оружие.

Дальше встаём перед штабом афганской части. Приказ: если кто выбегает – дать предупредительный, задержать, попытается стрелять – огонь на поражение. Снова везёт: сдаются без сопротивления. Слава Богу: эти люди тогда не считали нас врагами, и хорошо, что не пришлось мне их убивать! Но без жертв всё же не обошлось: отдельные афганцы отбивались, были раненые и убитые с обеих сторон. «УАЗ»-«таблетка» катается, кричат: «Раненые есть?». Узнаю, что среди них мой знакомый, земляк-кемеровчанин, из моего призыва – Вадим Сыван из сапёрного батальона (он сейчас живёт в Москве).

Один батальон полка одновременно с этим работал в Кабуле. Девятая рота во главе с Валерием Востротиным, будущим Героем Советского Союза (и героем фильма «Чёрная акула», где он сыграл командира разведгруппы) вместе с группой «Альфа» взяла штурмом дворец Амина. А после переворота у нас в полку какое-то время жил Бабрак Кармаль, которого мы решили поставить вместо Амина.

— А когда вам впервые довелось открыть огонь?

— Это было в мае 1980 года, когда после зимы открылись горные перевалы – и через них пришли те, кого мы потом назвали духами. Подготовка у нас, «20-дневников», была не самой лучшей. Нужно было пройти дополнительное обучение и слаживание. Я, как зенитчик, должен был научиться стрелять из ЗУ-23-2 – спаренной зенитной установки калибра 23 мм. Её транспортировали за грузовиком (чаще «ГАЗ-66») или бронетранспортёром, огонь она вела и установленная на землю, и с кузова грузовика (позднее борта стали бронировать). Стрельбу я отрабатывал на полигоне рядом с Баграмом по фанерным мишеням. «Зушка» крайне полезна в горах: может работать под большим углом возвышения, в отличие от пушки боевой машины десанта, например. 

Первый боя был в провинции Бамиан – ту самую, где талибы потом взорвут огромные статуи Будды. Была зачистка кишлаков. Как бой проходил? Я, как зенитчик, работал по наводке подразделений, ведущих бой, реже – по внезапно возникшим целям. По радиосвязи звучит: «Цель уничтожена», «огонь подавлен» — а что там творится в месте попадания осколочно-фугасных или бронебойно-зажигательно-трассирующих снарядов – я никак не увижу. И если честно, лучше не видеть! Хотя и «зушка» не всегда была эффективна: в Афгане традиционно строят здания и стены-дувалы из просушенного на солнце кирпича. Кладка очень толстая, за годы, а порой и века кирпичи спаиваются намертво, так что не каждая бомба или снаряд возьмут.

— Помните первые боевые потери?

 - Убитые, о которых знали все, пошли с июля 1980 года. Тогда взвод нашего полка зажали в горах, погибло около 16 десантников. Тела изуродовали, выкололи глаза, оружие забрали. Потом его найдут при зачистке одного кишлака.  

Много народу гибло на подрывах. Я видел однажды, как в нашей колонне во время похода на Чарикар при подрыве на фугасе башня БМД улетела метров на 30. Знаете, что было в десантном отделении, где ехали бойцы? Там НИЧЕГО после этого не было…

Нас, зенитную батарею,  беда долгое время обходила стороной. Но однажды во время очередного боя нас чуть не взорвали свои же. Было это в ноябре 1981 года.  Рядом с нами стояли 120-милимметровые миномёты, они вели огонь по душманам. И произошло ЧП: не сработала мина. В этом случае нужно срочно сделать «аборт»: наклонить миномёт и аккуратно вынуть несработавший боеприпас. Но тут… горячка боя, рядом заработала гаубичная батарея. В общем, один из заряжающих прямо поверх несработавшей мины бросил в ствол миномёта ещё одну...

Я выжил только чудом. Как раз за пару секунд до этого капитан Музычин (живёт ныне в Пскове) меня отозвал в сторону. И тут произошёл взрыв. Меня бросило на землю, вижу, как капитан бежит куда-то, наш капонир вокруг «зушки» весь посечён осколками. Миномёт раскрылся как цветок, опорная плита лопнула. Сержант Игорь Ёжиков из Брянска весь изранен, обливается кровью, рядового Сергея Романенко с Алтая просто разорвало на куски. Ёжикова успели спасти: перевязали, отправили вертолётом в медсанбат. А Серёжу Романенко мы собирали в палатку по частям для отправки домой…

По-разному люди погибали. Один солдат из ремроты просто дезертировал: ушёл в кишлак поблизости. Потом нашли его убитым.

— Был какой-то ритуал прощания с погибшими? Это было как в песне Розенбаума: «Равняйсь на знамя! Прощай, мой брат, отныне ты навеки с нами…»?

— На моей памяти мы коллективно прощались только с одним бойцом –дневальным, который опрокинул на себя самодельную печку и обгорел насмерть: батальон выстроился на плацу, гроб, прощальная речь командира. Это была первая смерть в нашем батальоне. Потом эти ритуалы надолго ушли. Погибших на боевой операции отправляли прямиком в морг Баграма, там обряжали, запаивали в цинковый гроб и отправляли домой грузом «200». Погиб кто-то – и больше мы его никогда не видели. Знаю, что потом снова вернулось публичное прощание с товарищем, под знамёнами и в строю, появилась и традиция заправлять его койку, оставлять на ней фото и полоску чёрного крепа – но это уже после моей демобилизации (т.е. после 1981 года).  

Военный быт

— Где жили солдаты – в казармах, палатках?

— Казарм у нас не было. Жили поначалу в обычных брезентовых палатках на 40 человек, спали на двухъярусных койках. Даже офицеры ютились с нами в одной палатке. Потом обустроили своими силами 10-местные палатки, с подведённым фундаментом, которые летом подворачивали понизу – для вентиляции. Кстати, смотрел фото со службы сына (2009—2010 годы) – такое ощущение, что ничего в армии не изменилось, те же самые палатки!

Вне пункта постоянной дислокации устраивали землянки и блиндажи: заглублялись в землю примерно на полтора метра, стены и потолок выкладывали снарядными ящиками, наполненными глиной и землёй. При обстреле – довольно надёжное укрытие. Как могли, поддерживали там чистоту. Потом, уже много позднее, появились модули на несколько человек: сборные домики, вроде тех, что стоят в Бачатском. Их я уже не застал, только слышал рассказы служивших позднее.

— Как отапливались? Говорят, что в Афгане по ночам было довольно холодно!

— Спасали нас «поларисы». Откуда взялось название, сказать сейчас трудно. Это самодельные печки из стреляных танковых и гаубичных гильз. К самой нижней танковой гильзе от 115 мм пушки приваривали сосок (чаще всего – гильзу от крупнокалиберного патрона). Через него заливали солярку и поджигали. Печка была шумная, ревела, но исправно грела. Обогрев иногда заканчивался несчастными случаями: печка прогорит или горючка прольётся и вспыхнет на полу. Как я уже говорил, один парень просто погиб из-за ЧП с печью.  

— Была баня?

— Поначалу к нам раз в неделю приезжала полевая баня – грузовик с прорезиненной палаткой, с душем и деревянными поддонами под ногами, под тент напускали пар и мылись. Не очень удобно, конечно. Потом сделали большой душ из бензобака вертолёта (договорились наши командиры с вертолётчиками авиабазы: то ли запаска, то ли сняли с повреждённого при обстреле и списанного) – литров на сто, подогреется водичка на солнце – и пожалуйте мыться!  А потом мы соорудили уже полноценную баню – из сбитого самолёта.

— Как это?

— В небе Афгана летали не только современные самолёты и вертолёты, попадались и ветераны. Например, как винтовые грузопассажирские ЛИ-2, которые строили ещё во времена Великой Отечественной. Они сбрасывали листовки над кишлаками. Один ЛИ-2 был сбит душманами неподалёку от взлётной полосы в Бамиане. Ребята из нашего батальона отпилили и притащили на буксире хвостовую часть сбитого самолёта. В ней обустроили нашу бамианскую баню.

— Что носили в Афганистане?

— На боевые выходы отправлялись в прыжковом комбинезоне. На ногах всегда – кирзовые сапоги, а в полку носили форму Туркестанского военного округа – панама, тельняшка, штаны с резинкой внизу, ботинки. Если посмотреть фильм «9 рота», то кажется, что все десантники ходят в кедах или кроссовках, но нам в первые годы Афгана такой вольности не разрешали. На голове всегда носили панаму со звёздочкой. Слышал, что некоторые могли подрезать её поля – чтобы ветром не срывало с головы, но у нас такого опять же не было. Иногда превращали её в ковбойскую шляпу: намочишь, выгнешь в нужную форму и она  при высыхании так и останется.

На боевом выходе в горах

Чем интернационалисты питались? Попробовали местную кухню?

— Ни разу. Все продукты у нас были исключительно привозные: крупы, макароны, тушёнка, сгущёнка, различные консервированные овощи и фрукты. Вопрос закупок местных мяса, овощей и фруктов даже не поднимался, а плов из консервов не приготовишь! Готовили в полковой столовой, которую сложили из самодельных кирпичей десантники, высадившиеся чуть пораньше нас. Кстати, в их числе был Гигам Петросян, ныне проживающий в Бабанакове, с которым мы потом сдружились...

Первые месяцы питание было на высоком уровне, поставки шли прямиком из Москвы. Но потом передали на откуп среднеазиатским поставщикам. И всё чаще попадались удивительные товары, извлечённые из армейских резервов. Например, получаем мы банки тушёнки, залитые для сохранности солидолом, счищаем его и видим дату изготовления: «1943 год». Съели, куда деваться: вроде бы, съедобно!  Впрочем, одновременно мы получали к 120-миллиметровым  миномётам мины тех же лет выпуска – со следами корявой ручной обточки, которые не были израсходованы где-нибудь под Прохоровкой и Берлином. Ну что же, расходовали их по моджахедам. Так что мы даже не удивлялись!

Курящие получали сигареты или махорку, и чего нам только не слали, молодёжь марок таких не знает: «Памир», «Охотничьи», «Северные», «Гуцульские» (видимо, с Западной Украины). Однажды вскрываем ящик с папиросами, а они пошли плесенью. Делать нечего, скурили. После этого меня три дня непрерывно тошнило.

К чему претензий никогда не было, так это к советской сгущёнке. Нам приходили огромные трёхлитровые банки сгущенного молока, а какой же солдат не любит сладкого! Правда, такие банки выдавали не на солдата, а на общий взводный котёл.

— Местную воду можно было пить?

— Если хочешь получить дизентерию или какую-нибудь экзотическую заразу. Вода, как и продукты, была привозная, из артезианской скважины. Но у афганцев был секрет, который мы позаимствовали: если отварить в воде верблюжью колючку, то получившийся красноватый отвар можно безбоязненно пить. Более того, он снимал желудочные боли: на себе проверил!

— Многие ветераны помнят концерты звёзд, приезжавших из Союза. Вы их застали?

— Розенбаум приезжал позднее моего срока службы. Но у нас в Баграме был Иосиф Кобзон, пел прямо на плацу. Помню, что мы показали ему наши трофеи – целый грузовик с изъятым в кишлаках оружием. 

Восток – дело торговое

— Интернационалист получал какую-то зарплату? В той же местной валюте – афгани?

— Афгани нам не давали: это уже более поздняя привилегия, к тому же для офицеров и советников.  У нас были исключительно чеки Внешпосылторга, различным номиналом. В месяц гвардии рядовому было положено чеков на сумму не больше 10 рублей. Тратить их поначалу можно было только в военторговской лавке. Но весной 1980 года возле нашего расположения открыли валютный магазин «Берёзка». Там можно было на чеки купить сгущёнку, сок, конфеты, растворимый напиток типа «Юппи», лимонад и т.д. Все продукты, кроме сгущёнки, были импортного производства. Лакомились с удовольствием. А ещё там можно было прикупить гражданскую одежду: спортивные костюмы, джинсы «Леви Страус», батники и т.д. При тогдашнем дефиците многие откладывали деньги, чтобы перед дембелем прилично приодеться.  Я там купил модный белый шарф. До сих пор где-то дома лежит (улыбается). С чеками постоянно были какие-то спекуляции: их обменивали, подделывали, копили, целый чёрный рынок!

— А у местного населения можно было что-то купить?

— Во время моей службы в духаны (афганские лавочки, — О.Б.) солдаты ходить не могли, да и с местными практически не контактировали. А вот меняться было возможно – с нашими союзниками. Во время совместных операций с афганской армией или царандоем (полиция, — О.Б.) завязывались неформальные контакты. Народ там, благодаря нашим советникам, хотя бы немного понимал русский язык. Афганцы с удовольствием брали зимние шапки и бушлаты, сапоги и т.д., а в ответ могли дать дефицитные вещи, вроде магнитофонов и т.д. Коммерция, конечно, была незаконная: это же армейское имущество!

Памятное

 — Старались десантники оставить себе какие-то сувениры на память об Афгане?

— Очень популярны были пепельницы из черепах. Я сам такие делал для старослужащих – когда был салагой. Животный мир Афганистана богатый – то верблюдов видишь, то ёжики бегают, то черепашки по обочине ползут, причём десятками. Пепельницы из черепашек делали так. Сначала вывариваешь в тазике черепаху, потом распиливаешь панцирь, выбрасываешь внутренности и обрабатываешь до готовности. Таким сувениром многие обзавелись. Я, правда, отказался от пепельницы, хоть и курящий.

— Может, татуировки есть?

— Памятную татуировку, в отличие от многих товарищей, набивать не стал. Насмотрелся на потуги наших тату-мастеров: криво-косо, жалко стало тех, кто им руки подставлял. А вот у моего сына Игоря, который также отслужил в ВДВ, есть татуировка – стандартное «За ВДВ!» на ребре ладони. У нас, в советское время, предпочитали набивать картины на плече: «Афган», «ОКСВА» (ограниченный контингент советских войск в Афганистане) и т.д.

— Награды – тоже память…

— Как правило, награды присылали по разнарядке: скажем, две медали «За отвагу» в роту связи, две «За боевые заслуги» — в первый батальон и т.д. Уже на месте командирами решалось, кто больше достоин. У нас в батальоне поначалу редко награждали рядовых, исключение делали только для посмертных представлений. Раненые, как правило, получали «Красную Звезду».

Вопрос о наградах сложный. Знаю случаи, когда их присваивали офицерам, прибывшим из Москвы, мало причастным к боевым операциям. Но знаю и достойных людей, вроде Валерия Востротина и Юрия Кузнецова (оба в разное время – командиры нашего полка), которые совершенно заслуженно получили звание «Герой Советского Союза». У меня традиционные награды афганца – знак «Воин-интернационалист СССР» и медаль «От благодарного афганского народа», были на меня представления «за образцовое исполнение интернационального долга» к отпуску (потом, правда, ввиду боевой обстановки отпуск отменили). Мне этого достаточно.

За этой бронёй случалось и укрываться от пуль...

Иногда Афган остаётся в крови…

— В воспоминаниях многих советских военнослужащих есть попытки добычи спиртного, изготовление самогона и т.п. А как у вас?

 - Да, «наркомовских 100 грамм» нам не было положено. С самогоноварением у нас в полку боролись ещё до антиалкогольной компании Горбачёва.  Помню, обнаружили ёмкость с бражкой, заготовленную дембелями: дрожжи так забродили, что запах наполнил весь блиндаж, где её прятали. Командир батареи Михаил Пальчиков построил батарею и лично топориком порубил канистру у всех на виду. Провинившихся в таких грешках обычно отправляли на «губу» — простую глубокую яму в земле, ничем не накрытую, которую копали сами провинившиеся. Кстати, при проверках командования (например, командующего ВДВ Сухорукова) яму называли мусорной – потому как не положено в яме народ держать. Но и дисциплину ведь нужно поддерживать!  

Водку в принципе можно было купить, но из-под полы. Её спекулировали военные лётчики, летавшие с Баграмской авиабазы на Родину. Спекулировали – потому что требовали по 50 рублей в чеках за бутылку, стоившую в СССР 5 рублей 30 копеек. Рядовой, конечно, не мог накопить чеков на такую сумму. 

— Афганистан сейчас известен как главный поставщик героина на мировой рынок. А как дела с наркотиками обстояли тогда?

 - Тогда афганские крестьяне сеяли пшеницу, а не опиумный мак. Но наркотики в Афганистане были на каждом шагу. В первую очередь, это чарс (или чарас) – афганский гашиш. Его примешивали к табаку и курили. У меня были знакомые, которые выменивали чарс у афганских солдат на сухпайки, трёхпалые варежки, бушлаты... Вычислить накурившихся можно было по неестественном смеху. Кто-то так расслаблялся, кто-то боролся со стрессом и страхом. Выявить опьянение чарсом было сложнее, чем алкогольное. К сожалению, именно благодаря службе в Афгане многие ребята подсели на наркоту, а потом и привезли это пристрастие с собой в Союз.

Некоторые потом печально закончили, а другие живы – но что с ними происходит, неясно. У меня есть однополчанин Валерий, он из Кемерова. Курить травку он начал на войне – и завязать уже не смог. Когда я начал разыскивать сослуживцев по 345-му полку, нашёл его контакты, созвонился и вместо дружеского приветствия (35 лет не виделись же!) услышал испуганное: «Чего ты хочешь?». Сидит на измене, как говорится, всего опасается.  Из Афгана мы ушли, но Афган из некоторых не уйдёт никогда. Особенно если он продолжает поступать в организм через вену…

Домой, пора домой!

— Вы боялись в Афгане?

— Конечно, боялся. Со склона стреляют, мы укрываемся за БМД, по нему то и дело прилетают пули. Сейчас они просто оставляют вмятины, но ты знаешь: у него алюминиевая броня, которую насквозь пробивает и пулемёт ДШК, и тяжёлая пуля английского «Бура» (винтовка «Ли-Энфилд» конца 19 века, ею часто пользовались моджахеды), а граната из РПГ оставляет на ней небольшую черную дырочку, как от сварки – но уничтожает всё внутри осколками, плавит металл, а при попадании в боекомплект – сносит башню.

Ты боишься мин. Как их не тралят танковые тралы, не ищут сапёры с собаками и миноискателями, их слишком много. Иногда они срабатывают с задержками: по ней прошла первая машина, вторая, а третья взорвалась! Это не пустой страх. Я видел одну БМД нашего батальона после подрыва на мине: огромный пролом в днище, все, кто были внутри – контужены и ранены, одному солдату срезало обе ноги, как бритвой… Наш «66-й» поехал в колонне с запасом провианта на два месяца – прямое попадание из гранатомёта, всё сгорело. Смерть всегда рядом гуляла…

Да, ты боишься. Но бояться – не стыдно. Нужно просто подавить страх, чтобы выполнять своё дело.

-  Когда вас демобилизовали?

 — В 1981 году. Вёз с собой на память фотографии. У нас была общая «мыльница», передававшаяся по наследству – от одного призыва другому. Снимали те, кто более-менее понимал фотодело, а фото разбирали по альбомам все. Уже в Фергане, на обратном пути целую кучу фоток у меня отобрали: с убитыми, сгоревшей техникой и т.д.

Сразу по возвращении из Афганистана

— Тяжело было вернуться в мирную жизнь?

— Помню, просыпаюсь ночью – а белый потолок такой высокий, как будто уплывает. Думаю, что такое, где палатка? Не сразу понял, что в родительском доме. Иду с друзьями в Менчерепе по улице, отметили возвращение и вдруг –хлопает выстрел. Я сразу падаю и ползу в сторону. А все хохочут: это же борова крупного в ухо завалили, что с тобой? А вот некоторых мои рассказы неожиданно вдохновили. Например, Юра Бубнов сам пошёл в ВДВ, воевал в Афгане.

— На войне вы старались поддерживать связи с земляками?

— Конечно! Про Вадима Сывана я уже говорил. Дружил с таштагольцами, близняшками ВахновымиГерманом и Юрием (родители их назвали в честь первых космонавтов). Уже много лет спустя, благодаря Интернету, смог разыскать других однополчан в Кузбассе – беловчан Евгения Буймова и Владимира Бондарчука, прокопчанина Юру Шишкина, салаирца Валеру Курского. Стараемся поддерживать связь, ездим друг к другу. Созваниваюсь и с однополчанами с других концов страны. Но многих ребят уже нет. Сергея Субботина зарезали.  Александр Жуков разбился на мотоцикле.  Владимир Касьянов на гражданке работал механизатором – и его задавило трактором. Накануне нового года на Полтавщине скончался мой комвзвода Валентин Карпусь.  А вот командир нашей зенитной батареи Михаил Пальчиков, дай Бог здоровья, всё ещё живёт в той же Полтаве. Хорошо, что, несмотря на все последние события, мы по-прежнему поддерживаем связь с ветеранами-украинцами.

Как не разочароваться в жизни

— После армии вы пошли в милицию. Почему?

— Поначалу год поработал в менчерепском совхозе. Но уже тогда чувствовалось, что жизнь в деревне может утянуть на дно. Народ кругом спивался, ещё в советское время. Заставлял задуматься пример некоторых «афганцев», которые покатились по наклонной. Милиция должна была меня дисциплинировать. Кроме того, были и личные причины. Милиционерами были мои дядя и тётя в Новосибирске. Знал я участкового Владимира Таргаева – порядочный человек, которому хотелось подражать.

Пять лет я был участковым в «чудесном краю» (район от хлебозавода до 6-го микрорайона), в 1992 году стал командиром роты ППС, а на пенсию ушёл с поста начальника ИВС в звании майора.

Быть полицейским тоже непросто. Ты общаешься с определённым контингентом, и временами начинает казаться, что плохих людей больше. А тут ещё начались 90-е годы, и жизнь человеческая перестала цениться. Этот пытал ребёнка раскалённым утюгом, этот – убил родную мать, колется – и всё ему нипочём. Вспоминаешь, сколько погибло хороших ребят и думаешь: «Ну почему эта мразь живёт?». Смотришь – и перестаёшь верить в людское добро. А это ошибка!

Разочаровывали и прошедшие Афган. Много говорят об афганском братстве, но кто взрывал людей на Котляковском кладбище в Москве? Один ветераны – других! А у нас разве подобного не было? Памятен мне и парень, прошедший Чечню, орденоносец (не хочу называть имя): снаркоманился, воровал. Судья пошла к нему навстречу, поручались за него, он вышел, говорил мне: «Алексеич, я больше не буду!». Но вот однажды на кладбище в Инском я увидел надгробие: молодой парень со знакомым лицом. Он продержался всего месяц и умер от передоза… Жертвы войны – не только погибшие, но и вернувшиеся.

— Что же вас самого удержало, только ли служба?

— Думаю, удержала семья. Моя супруга Екатерина Валерьевна – человек понимающий. Мы с ней с 1983 года, она знает, что я пережил. Дети тоже не дали погибнуть, держали – дочка Анастасия и сын Игорь. Дочь подарила внучку Софью, сын пошёл по моим стопам и отслужил в ВДВ. Ради такой семьи стоит жить!

— Как думаете отметить День ВДВ?

— Арбузы угонять не собираюсь (улыбается). А вот искупаться не откажусь. Но не в фонтане, а в бассейне – у мамы в Задубровке. Как раз ей нужно помочь по огороду. Но это после торжественной части праздника на площади.

Нашли ошибку? Выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

avatar
  Подписаться  
Уведомление о

Погода