Про пионеров, коллективизацию и розового быка

Автор: Владимир Голубничий

Шел 1961 год. Наряду с полетом Гагарина в космос еще два события навсегда врезались в мою память. Мне исполнилось 10 лет, и меня вместе с группой ровесников принимали в пионеры. В то время детский героизм был возведен в ранг государственной политики. Пионеры-герои сражались и гибли наравне со взрослыми. Образы некоторых из них использовались в советской пропаганде как символы мужества и верности Родине. Имена Вали Котика, Лени Голикова и многих других детей-героев носили тысячи пионерских отрядов и дружин. Но самым первым героем был Павлик Морозов, пошедший против кулаков, за что был зверски убит. Только после падения СССР было проведено следствие и выяснилось, что были и конфликт, и убийство, но без примеси идеологии, – чистая уголовщина. А тогда, перед приемом, который проходил в клубе, нам напомнили о подвигах юных. А после произнесения «Клятвы пионера» самому хотелось немедленно идти на подвиг, и мечталось: «Эх, кого-нибудь раскулачить вот так, как Паша Морозов, и пусть грозят, не испугаюсь, я уже пионер…».

В тот же год я услышал от отца, как мой дед Андрей спорил на корову, что залезет в четверть – трехлитровую бутыль. И, как ни странно, эти два события оказались между собой связанными.

Мой отец, Николай Андреевич, 1923 года рождения, отлично помнил коллективизацию. Не ту, «пионерскую», а домашнюю. Вот как он об этом рассказывал:

«Мы, я и младшие: сестра Аня (1927) с братом Ваней (1925), запомнили, как к нам гурьбой зашли мужики. Мама Галя быстро накрыла стол. На нас кышнули, чтоб не мешались, и мы забрались на печь, занимавшую значительную часть избы и греющую все комнаты сразу. Нас от кухни отделяла только занавеска на печи, из-за которой и выглядывали, — было интересно, что там взрослые говорят и делают.

— Ставлю корову, — произносит один. — О чем спорить будем?

— Андрей — хозяин, пусть и говорит условие, — определился другой.

Андрей Даниилович Голубничий (1892—1974) — это наш отец. Тогда ему было около сорока лет. У нас крепкое хозяйство было: лошадей — не одна, коровы (молока, сметаны — всего вдоволь, а за масло отец учителей нанимал и не только для нас, но и своих братьев учил, которые, освоив грамоту, впоследствии стали сельскими механизаторами, руководителями МТС). Бычков вообще больше десятка было! Помню, однажды зимой к одному быку прицепился лишай. Выводили лишаи на скотине просто — мазали керосином. Отец пошел в сарай мазать и взял с собой керосиновую же лампу. Стекло на нее надевать не стал, поберег дорогую и хрупкую вещь. Скотина дышит, потолок потеет, капли падают. Если хотя бы одна попадет на стекло лампы — треснет обязательно.

Бычка сверху, где были пятна от лишая, помазал и полез в подбрюшье. Мажет, но видно плохо, где поражено, и сунул свою коптилку поближе, чтобы подсветить. А шерсть на быке, пропитанная керосином, возьми да вспыхни! Отец рванул из сарая на улицу. На веревке висела, выветривалась его лучшая праздничная шуба. Так он, не раздумывая, ее схватил, и — в сарай, в месиво быков и горящего факела из одного из них. Накрыл, затушил, спас  скотину. Не пожалел ни шубу, ни себя, настолько дорога для крестьянина была животина. Бык остался жив, но всю шерсть потерял и стал розовым. 

Была зима, и скотину из сараев днем выгоняли на водопой — во дворе расставляли ведра с водой, из которых они и пили. Только обожженного быка отец поил в сарае, чтобы тот не простыл.

Наступил март. Солнце пригревало, а на пострадавшем бычке появился легкий пушок. Отец, видя такое дело, решил и этого своего подопечного выпустить из сарая — пусть подышит, да и воду каждый раз ему таскать обременительно. Бычок вышел и хотел уже присоединиться к обществу своих же, но быки сначала уставились на него, а затем, задрав хвосты, как рванули, сломали изгородь и разбежались в разные стороны. Это потом отец сообразил, что в темноте сарая они своего погоревшего собрата в деталях не видели, а тут выходит розовый — и к ним. Конечно, перепугались.

Да, отец, как и другие мужики, очень ценил свое главное богатство — скотину. А тут вдруг спорят на корову абы о чем. Все объяснялось просто: объявили коллективизацию, и всем велели готовиться отдать все в общее пользование. То есть все нажитое забирали. А наживалось все большим трудом.

Андрей Голубничий родился в 1892 году, и вскоре семья с Урала переехала в Сибирь, на новые земли. Его отец Даниил был иконописцем. Профессия не слишком прибыльная, а детей – девять, пришлось Андрею идти в люди, а в 1914 году ему от общества справили оружие и коня – казаку на войну полагалось идти сразу готовым к бою, и пропал он на долгие 6 лет. Прошел германскую, потом – Гражданскую. За кого в конце воевал – не рассказывал. Женился, наделили его бывшие хозяева, у кого он работал, конем, коровой, сколько-то денег дали. Через 10 лет неустанного труда он уже прочно стоял на ногах, а тут коллективизация. А не пойдешь – раскулачат».

Вот такую правду про коллективизацию услышал я от своего отца, после которой совершать свой пионерский подвиг раскулачивания мне уже совсем не хотелось.

Но нас, детей, особенно заинтересовало: залез дед в бутылку или нет? Отец отвечает: «Выиграл он тогда спор, привели нам на двор корову. Да что толку, все вскоре и отдали в колхоз». Дед роста был небольшого, но в бутыли все равно, по нашему разумению, поместиться не мог. Тогда отец говорит: «Не верите? Идите к нему, пусть он сам все расскажет». И мы, ребятишки пошли, точнее, побежали к деду Андрею. Он от того выигранного спора не отказался, но ответил как-то туманно: «Я тогда молодой был, шутил». В общем, знал он такой фокус — людям казалось, будто он в бутыль залез. Но это уже другая история.

С тех пор прошло почти 60 лет. Сейчас уже по-другому смотришь на государство, которое взращивало детский героизм и использовало его в своих политических целях. Немецкий драматург Бертольд Брехт заметил: «Несчастна та страна, которая нуждается в героях». Я думаю, что страна, которая нуждалась в детях-героях, – несчастна вдвойне.

avatar
  Подписаться  
Уведомление о

Погода