Александр КУЛЕБАКИН

Автор: Олег БЫКОВ. Фото Вячеслава СВЕТЛИЧНОГО

Живой след войны

15 февраля страна отметила 33 года с момента вывода советских войск из Афганистана. И многим кажется, что боли и переживания тех времён давно ушли. На экране сейчас скорее покажут бегущих из Кабула американцев, чем наших интернационалистов.
Да только настоящая война оставляет в человеке след, который никогда не исчезнет. Шрамы остаются и на теле, и на душе, и не понять, что глубже ранит и дольше болит. Советский писатель-фронтовик Константин Колесов рассказывал, что, просыпаясь от боли старой раны, ему хотелось кричать, чтобы слышали в каждом уголке этого мира: «Мне больно! Мне все эти годы больно». И уточнял: «Я кричу. Не разжимая зубов. Беззвучно…»
Александр Михайлович КУЛЕБАКИН – воин-интернационалист. Из Афгана он вернулся на одной ноге, но не сломался и нашёл своё место в жизни. О своей судьбе, о силе этого беззвучного крика ветеранов он рассказал «БВ».

Начиналось всё с шуток…

— Александр Михайлович, откуда началась ваша история?
— Я родом из Старопестерёва. Здесь родился, учился, отсюда пошёл на курсы помощников экскаваторщика в Мохове, откуда меня и забрали в армию весной 1981 года. Нам сразу, ещё в Кемерове, сказали, что мы поедем в Афган. Можно было отказаться, но из строя в 300 человек вышли только трое отказников. Я остался в строю: война – это же интересно, как в фильмах! Про Афган я немного знал: в ту пору там уже служили два парня из Старопестерёва – Олег Иванов и Аркадий Самаркин.
— Перед Афганом прошли какую-то полготовку?
— Курс молодого бойца у меня был в Тахта-Базаре (Турменистан), что рядом с пограничной Кушкой. Жара в Туркмении стояла страшная, а кормёжка – одна капуста, тушёная или пара листиков в супе. Постоянно хотелось пить, а с пресной водой было хуже, чем потом в Афганистане. Помню, во время очередного марша остановились рядом с бетонированным бассейном, рядом – железная автобочка с водой. Все тут же стали купаться, пить, а закончилось тем, что вся рота дружно заболела дизентерией. Вот так совсем негероически шла подготовка (смеётся). Самое отважное наше предприятие той поры – попытка сделать из пойманного варана чучело по приказу офицера. Уж и душили, и били эту ящерицу… Мне кажется, этот варан умер просто от усталости!
— Где служили в Афгане?
— Разведрота 285-го Уманско-Варшанского Краснознамённого танкового полка 108-й мотострелковой дивизии, стоявшего в Баграме. Помню тот день, когда мы вышли из самолёта: впервые увидел афганцев в чалмах и афганок в парандже, осликов на аэродроме, горы вокруг. И тихо… Мы-то воображали себе Сталинград! Нас, молодых, вызвали в штаб и стали опрашивать. Кто занимался спортом (неважно, боксом или плаванием) — сразу отправляли в разведроту. Я ответил: «Ну, на лыжах только ходил…» — и сразу услышал, мол, разведчику нужна хорошая дыхалка, подходишь! Кстати, со мной прибыл в часть уроженец Бабанакова Андрей Инюшов, его определили в комендантский взвод.

Первая кровь

— Разведрота – это звучит серьёзно! Чем вы занимались?
— Сидели в засадах, секретах, прочёсывали местность, сопровождали конвои. За 1981 год, по моим подсчётам, у нас было 14 разведвыходов. Всякое случалось…
Однажды сидим в засаде, смеркается. Командир приказал: «Пропускаем десантников, остальных – мочим!». И вот вижу движение. Думаю, это как раз ребята из ВДВ, проходят мимо меня в трёх метрах, в молчании. Меня не видят. И вдруг замечаю на последнем… белые штаны! Пока я соображал, голова этой колонны попала под огонь. Одного моджахеда убил замкомандира нашего взвода, чеченец Саленбек Ибракаев, которого все звали Бек. Душман вышел на Бека и упал замертво: трассеры прошили его насквозь. Хотя большинство засад, если честно, проходили тихо: мы ждём, но никто не приходит.
— Походы по горам – дело само по себе непростое!
— Самое долгое и трудное восхождение было, когда мы шли перекрывать пути отхода крупной банды. Вышли днём, а поднялись на гору только на рассвете следующего дня. По дороге пришлось переправляться вплавь через горную речку. Апрель, вода с гор течёт, холодная! Сначала в воду вошли в поисках брода замкомвзвода осетин Вячеслав Батоев и украинец Щербак, обвязавшись верёвками. И так их понесло, что чудом вытащили. Разведчики всё же переплыли, а вот оружие, боеприпасы и форму с сапогами пришлось загружать в деревянный ящик и на верёвке протягивать над водой. А за день до этого на этой речке двух ребят из другого полка нашей дивизии убили душманы. Они переплыли первыми, и сразу безоружными попали под огонь... И две собаки с ними погибли.
— Это были сапёры, если с собаками?
— Нет, приблудились. В Афгане постоянно заводили питомцев. Порой едет БМП, а на броне сидит мартышка в шлемофоне. Один прапорщик из нашего полка ходил в расположении с обезьяной на привязи, другой – с овчаркой. Стоило им встретиться, так шерсть клочьями летела, обезьяна была лютая! Наш разведвзвод какое-то время держал осликов. Мы их спёрли у местных жителей в Панджшере и возили на них воду из ручья в больших резиновых бурдюках, пока сидели в горах рядом с кишлаком Анава. Возили, пока местные не нашли и не отобрали ослов у нашего молодого, за что мы его определили в вечные водовозы. А афганская армия, наши союзники, постоянно возила даже на боевые операции овец – чтобы иметь под рукой свежее мясо. Война на Востоке – она такая!
— Судя по вашим воспоминаниям, разведчики были настоящими интернационалистами – осетины, чеченцы…
— Большинство, конечно, русские и украинцы. Но были молдаване, чеченец, ингуш, два дагестанца, казах, узбек, два брата – турки-месхетинцы из Узбекистана. Как и полагается воинам-интернационалистам!
— Были в роте потери?
— Первым стал узбек Карим Нажмитдинов. Мы прочёсывали виноградники возле Чарикара, попали под огонь и стали отступать. Отошли, прикрываясь «бронёй», но Карим куда-то пропал. Пришлось возвращаться на БМП, искать его. Но его к этому времени уже нашли медики мёртвым: пуля перебила аорту. Потом у меня на глазах погиб наш чеченец Ибракаев, попавший под огонь убегавшего духа. Пуля попала в шею, Бек сразу «уснул», крови вроде и нет, только небольшой синяк. Разобрали мы в местном доме деревянный настил на кровати, понесли его к фельдшеру, а тут ведь настоящий хирург нужен! Потом нам уже сказали, что пуля перебила сонную артерию, и спасти Бека было невозможно. Некоторые знакомые погибли, пока я лечился от желтухи, как наш ингуш Алик Батаев, которого посмертно наградили медалью «За отвагу» и «Красной Звездой». А белорус Саша Лашкевич погиб, когда я уже лечился после ранения.
— В такой ситуации, наверно, чувство опасности не отпускает…
— Об этом постоянно думаешь. Но это становится привычным. Помню, оставили мне «по наследству» от уходящего на дембель бойца его место по штатному расписанию. Он был пулемётчиком на бронированной разведывательно-дозорной машине (БРДМ). Научили смазывать пулемёт, заряжать его и т.д. И отправили меня с ходу сопровождать грузовик, который должен был привезти какие-то вещи из Кабула. Еду и посматриваю на приваренную в башне заплатку – место, куда угодил выстрел из душманского гранатомёта, убивший нашего пулемётчика-узбека. На том месте, где я теперь сижу…
Приехали на место, мой товарищ Толя Матвейчук снял с БРДМ лом и понёс в местную лавку – духан. Вышел без лома, но с двумя кексами – выменял! Сидим, едим вкусные кексы – и я уже поменьше думаю о том, чьё место я занял. Хотя и в духан порой заходить было опасно. Ещё до меня убили одного разведчика: забежал в лавку – и тишина. Оказалось, его там зарезали…

Военный быт

— Как жили в Афгане?
— Наша разведрота размещалась в двух больших брезентовых палатках. Места было достаточно, чтобы выставить кровати в один ярус. По ночам топили самодельные буржуйки, которые скоро сменили печки на солярке.
Обустраивали быт, как могли. Поначалу развелись в одежде платяные вши, только стирка в бензине спасала. Потом решили, что так не пойдёт, душ не помощник, и нужна баня. Сами формовали кирпичи из местной глины, которая при высыхании становилась крепче камня, подворовывали (сейчас можно сказать!) то железную трубу со стройки, то из приезжающих из Союза грузовиков цемент, чтобы соорудить бассейн – окунаться после парной. И, чтобы держать марку сибиряков, вместе с алтайцем Владимиром Горбуновым пересиживали всю роту в парилке, накалённой, как в аду.
— Питались привозным?
— Да, всё из Союза, включая трёхлитровые банки тяжинской сгущёнки. Местное есть рискованно: по осени там идёт волна инфекционных заболеваний, даже водой можно отравиться. Малярия, тиф, желтуха… Разве что могли затрофеить на разведвыходе пару овец, чтобы попробовать свежего мяса. А однажды, сидя в секрете, зарезали бычка и стали варить мясо в пустых цинках от патронов. А тут приказ: передать позицию афганской армии, пришлось недоваренный суп бросить. До сих пор обидно!..
Каждому солдату полагалось табачное довольствие – 18 пачек сигарет в месяц («Охотничьи», «Донские» — ох, ядрёные!). Я курил ещё с 7 класса, так что не отказывался. Покупать в военторге сигареты было накладно: деньгами на руки рядовой получал 9 рублей 20 копеек (чеками Внешпосылторга), из которых три сразу отдаёшь в дембельский фонд. Лучше уж печенюшки и пряники купить!
— Старались себя запечатлеть на память?
— Фотоаппараты были под запретом, но мы сбросились всем взводом, а офицеры, которые ездили в Барнаул за новыми машинами разминирования, его привезли. Жаль, запороли две плёнки с фотографиями, которые делали прямо на боевом выходе: опыта съёмок ни у кого не было. Но потом дело наладилось, так что к дембелю каждый мог обзавестись фото. Привёз бы на память и пачку писем от родных, но после ранения в часть я не вернулся, и они пропали!

Держись, земляк!

— Когда же вы потеряли ногу?
— Во время второго заезда в Афган. Первый заезд был с июня по ноябрь 1981 года, когда я заболел желтухой. Сидели мы в сухом арыке в засаде ночью, устали. Кончилась вода, сильно хотелось пить. И вот поутру чуем: пошла по канавке вода! Не удержались и попили, а через три дня я уже лежал без сил, а моча была цвета тёмного пива. Лечили мою желтуху в Азадбаше под Ташкентом...
В Баграм я вернулся только в следующем апреле. Уже начинал строить планы на будущее. Приметил отличную татуировку, чтобы её повторить на своём плече (как раз появился у нас отличный рисовальщик и татуировочная машинка из электробритвы), накапливались фото и письма с родины. Но всё это осталось невостребованным. Потому что 27 августа 1982 года я подорвался на мине…
— Помните, как это было?
— Очередной выход, очередная Панджшерская операция. Прочёсываем местность. Два наших разведчика пошли через «зелёнку» — густой лесок и сады вдоль реки. И вдруг – одинокий взрыв с той стороны. Звука прилёта нет, значит – мина. Тут кричат: «Игнату ногу оторвало!». Это наш солдат-молдаванин. Недавно ему осколок прилетел в живот, царапнул – а у него клок волос поседел у нас на глазах. Ничего, обошлось, но сейчас всё серьёзней. Бежим в ту сторону к нему, и тут…
Ощущения от подрыва трудно передать. Вспышка, меня подбрасывает в воздух. Сознание гаснет, потом свет снова включается. Первая мысль: «Где автомат, не дай бог потерять, посадят…». Вот он, рядом... Ноги сильно жжёт: правую – в бедре, левую – в колене. Левый глаз не видит: в него угодил осколок или камешек. Как могу, оглядываюсь и понимаю, что правая нога на месте. А вот из левого колена торчат две обломанные кости, чуть обугленные, в мусоре…
Понимаю, что мы на минном поле. Кричу: «Ну, что смотрите, забирайте!», Душманов матерю. Подобрались ко мне по низкому каменному заборчику, передали носилки, я взвалился на них. Наложили жгут, шину на бедро (из него кусок мяса вырван), вкололи промедол. Скоро достали Игната, положили меня в десантное отделение, его – поверх брони, и в Руху быстрей, где полк стоит!
И всё это время не терял сознание. Слышу, бегает кто-то рядом с БМП и кричит: «С Кузбасса кто есть?». Есть, говорю. Какой-то парень из Топок или Тайги. А когда спросил, откуда я, то показал на свою панаму – обрезанная так, чтобы остался только козырёк, с надписью на тулье – «Белово». А дальше я стал терять сознание. Баграм, Кабул, самолёт… В Ташкенте меня перевязывала бабушка, ещё на Великой Отечественной раненых спасала. «Шевели коленкой, тебе ещё на ней ходить», — говорит. Шевельнул и отрубился… В Новосибирске проснулся, когда почувствовал, что кто-то в глазу ковыряется, осколок достаёт. «О, очнулся! Ты как?». Нормально, говорю!

Мама, я стал легче!

— Когда рассказали родным о том, что случилось?
— Через месяц, когда смог ходить на костылях, написал им письмо из Новосибирска. Сказать сразу духу не хватило, написал, что у меня «огнестрельный перелом левой голени» — и всё! Мама, думаю, сразу почуяла неладное. Ей незадолго до моего письма приснился сон, что поднимает меня на руки, а я почему-то очень лёгкий… И когда приехала с отцом и зашла в палату (я укрылся одеялом), то сразу сказала: «Ну, показывай, где нога…». А нет её больше!
— Каково это – вернуться к жизни?
— Домой я вернулся в апреле 1983 года. И год почти просидел дома. Нет, в отчаяние не впадал, но временами казалось, что ничего хорошего меня не ждёт. Кому я, искалеченный, нужен?
Наверно, останься я тогда в одиночестве, мог бы закрыться от мира, спиться, как некоторые другие «афганцы». Но меня спасли друзья. Ещё когда я лежал в Новосибирске и мне делали протез на заводе, стали ко мне приезжать гости с малой родины. И как-то это меня взбодрило. С первого раза встал на свою новую ногу, пошёл, пусть и с палочкой. Обрадовался, отметили…
И потом, уже в Старопестерёве, мне не давали замкнуться: постоянно звали в гости и на праздники, всегда в коллективе. Помогало и внимание окружающих: «афганцев» было ещё немного, меня приглашали в школу и в комсомол, писали в газетах. Скоро получил и свою награду – орден Красной Звезды за Панджшерскую операцию. Помню, заходит учительница математики Екатерина Мефодьевна Максимова и говорит: «Саша, иди, в школе линейка, тебя награждать будут!». И осталась сама посидеть с моей племянницей, потому что я в тот день был за няньку и никакого награждения и не ждал…
Постепенно я начал понимать, что жизнь продолжается, задумался о работе. Мне поменяли группу инвалидности со 2-й на рабочую 3-ю. Забрал корочки помощники экскаваторщика, но работать на экскаваторе я бы не смог: многовато беготни для моего протеза, да и кабеля таскать было бы трудно. Подумал и пошёл на шахту «Сигнал». Там меня без проблем взяли электрослесарем, чинил фонарики в ламповой. На «Сигнале» я отработал до его закрытия в 2001 году, после чего перешёл на Сартакинский разрез, где работал ещё 18 лет. Наверно, мог бы там находиться и сейчас, несмотря на пенсионный возраст, но попал под волну сокращения всех работников с инвалидностью.
На «Сигнале» я получил свою первую инвалидную машину – «Москвич», получил квартиру в третьем микрорайоне, а когда семья расширилась – смог выбить в профкоме дом в родном Старопестерёве. Тут пришлось немало поработать ручками: между плитами – неутеплённые щели, печь в самой дальней комнате, холодный потолок без отсыпки, отопление «в одну нитку». Ничего, справились, не потерялись!

То, что болит до сих пор

— Расскажите о своей семье.
— С будущей супругой Светланой я познакомился ещё в школе, она младше меня на два года. Когда был уже в Новосибирске, стала мне писать. Поженились мы в 1986 году и с тех пор живём вместе. Светлана работала вместе со мной на «Сигнале». Для меня она – настоящая героиня, ей памятник нужно ставить. Стоило кому-то начать её критиковать, я сразу отвечал: «А вы бы пошли за безногого? Фигушки! А она пошла!». У нас сын Александр и дочь Анастасия, а сейчас уже и четверо внуков – все пацаны!
— Часто вспоминаете войну?
— Иногда моя культя весь вечер ноет. Простреливает прямо как тогда, при взрыве. Но я никогда не принимаю обезболивающее: пусть лучше само пройдёт, без обмана. Но ещё чаще мне кажется, что левая нога всё ещё на месте. Вот сейчас сижу, и кажется, что она живая, как и правая. Странное такое чувство. Вот и война так же: вроде, давно её нет, а всё ещё чувствуется, а временами болит. А может, просто протез неудачный: их делают в Новокузнецке и не слушают, что именно тебе нужно, всё на одну колодку...
Стараюсь поддерживать связи с однополчанами. Правда, кто-то исчез, поменял телефоны. Может, их война сильней задела, чем меня, и вспоминать не хочется. Душа иногда посильнее тела болит!

0 0 votes
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомление о
guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments

Погода